Салоны Франции XVIII века: хозяйки и участники
0
0
7,542
просмотров
Французский салон подчинялся определенным законам, хотя и не был формальной организацией. Многие из них были заложены еще в XVII веке. Главный закон: в салоне должна быть хозяйка, недаром самым первым признан салон маркизы де Рамбуйе...

Даже если он организовывался в доме супружеской пары, то муж играл в нем незначительную роль (салон герцога и герцогини де Шуазель), а если он создавался на "холостяцкой квартире" мужчины, то здесь царствовала его любовница (как мадам де Парабер в салоне Филиппа Орлеанского).

Это связано с тем, что еще в XVII веке женщина во французском обществе приобретает особый статус, который окончательно утверждается в XVIII веке.

Монтескье так писал об этом:

"...женщины полновластно управляли покойным королем <...>.Суть в том, что всякий кто имеет какую-нибудь придворную должность в Париже или в провинции, действует через какую-нибудь женщину, через руки которой проходят все оказываемые... милости, а... иногда и несправедливости. Все эти женщины находятся в тесных отношениях между собой и составляют своего рода республику. <...> Женщина решается стать любовницей министра [не для того]... чтобы с ним спать. Это - для того, чтобы каждое утро подносить ему пять-шесть прошений. <...> Во Франции женщины управляют вообще и не только забирают себе власть целиком, но и делят ее по частям между собою".

Хозяйка салона представляла собой единовластную царицу маленького государства. Ее влияние устанавливалось связями, богатством или удачей. Маркиза дю Деффан в своем салоне могла демонстрировать роскошь обстановки, мадам де Тансен близко знала кардиналов, маршалов, президентов парламента и лейтенантов полиции. Мадам Жоффрен, происходившая из буржуазии, была обязана своей ролью в обществе своему богатству, мадам де Ламбер привлекала изысканностью, мадемуазель Лепинасс – своим шармом.

Хозяйка не должна была быть слишком молода, поскольку в ту эпоху считалось, что только зрелая женщина имеет право отстаивать свой свободный выбор друзей или кавалеров. Однако право свободного приема имело и другую сторону. Очень часто хозяйке приходилось терпеть не слишком приятных гостей, зачастую она оказывалась пленницей в своем собственном доме, не имея возможности посетить театр, друзей, уехать на лето за город, поскольку брала на себя негласное обязательство принимать всех ежедневно в определенные часы, чаще всего вечерние.

Мадемуазель Лепинасс, например, принимала в течение двенадцати лет каждый день с пяти до девяти часов вечера, она почти никогда не бывала на спектаклях и не выезжала в деревню. У многих перерывов в салонных собраниях не было даже в деревне: мадам Дюпен принимала в Шенонсо, мадам д'Эпинай в Ля Шевретт, герцог и герцогиня де Шуазель - в Шантелу.

Но серьезной компенсацией для хозяйки служила постоянная возможность обосновывать свою свободу и личные вкусы. А ее "друг" иногда являлся "предметом мебели" столь же необходимым в салоне как "свой" иностранец и "свой" писатель.

В салоне была еще одна обязательная фигура: штатный гений, который мог вовсе и не оставить следов в истории, науке или культуре, но зато являлся эталоном мыслителя для маленького кружка людей, собиравшихся в салоне.

Монтескье в "Персидских письмах" так описывает подобную личность:

"На-днях мне случилось быть в одном обществе, где я встретил необыкновенно самодовольного человека. В четверть часа он разрешил три вопроса морали, четыре исторические проблемы и пять физических задач. <...> Я никогда не видел столь универсального мастера решать все на свете: его ум ни на мгновение не затруднялся какими бы то ни было сомнениями. <...> И о... [текущих новостях] он высказывал безапелляционные суждения".

Однако наиболее известные салоны (графини де Ламбер, госпожи Дю Деффан, госпожи де Тансен) оказали огромное влияние не только на французскую, но и на общеевропейскую культуру, на развитие просветительской идеологии энциклопедистов. Их посещали и Вольтер и Руссо, и Дидро.

"Штатными музыкантами" в разных салонах в разное время были и Куперены, и Рамо, и дети Леопольда Моцарта Наннерль и маленький Вольфганг Амадей.

В "Персидских письмах" очень ярко характеризуются типы некоторых обычных завсегдатаев салонных собраний:

"...человек, который столько рассказывает нам об обедах, задаваемых им вельможам, который так близок с... герцогами и так часто разговаривает с... министрами, <...> у него такая пошлая физиономия, что он не делает чести знатным людям. <...> Этот человек - откупщик. <...> Он стоит настолько же выше других благодаря своему богатству, насколько ниже всех по своему рождению <...>; толстяк в черной одежде, ... у него такой веселый вид и цветущее лицо, ... одежды его скромнее, но изящнее одежды... дам. Это - проповедник и... духовник <...>; он плохо одет, время от времени гримасничает, говорит языком, отличным от других, <...> чтобы показаться остроумным. Это поэт и посмешище человеческого рода <...>; старик с таким печальным видом, <...> он одет иначе, чем другие, он критикует все, что делается во Франции и не одобряет... правительства. Это - старый вояка, <...> он считает себя настолько необходимым для нашей истории, что воображает, что она кончилась на том месте, где кончил он <...>; высокий молодой человек, у которого много волос, мало ума и так много нахальства, <...> он говорит громче других и так самодоволен. Это человек, пользующийся успехом у женщин".

Еще в XVII веке салон (чаще всего политический) приобретает еще одну обязательную функцию: он становится центром информации, поскольку газеты всегда запаздывали, и, кроме того, в стране, где отсутствовала свобода печати, это было единственное место, где говорили все, что думали, а с 1750-х годов даже слушали публичные выступления вождей оппозиции. Для того чтобы обеспечить эту информацию, хозяйки салонов стремились привлечь на свои вечера ее носителей: военных, дипломатов, иностранных путешественников.

Кроме того, салоны становятся и центрами, где вырабатывается общественное мнение. Причем одни посетители получают удовольствие от "битв идей", а другие послушно принимают готовое суждение по различным темам, а далее оказываются вполне способны распространять его по Парижу, развлекая самое изысканное общество. Темы салонных бесед можно представить, если обратиться к "Журналу" Барбье. Его автор, адвокат-консультант Парижского парламента Эдмон-Жан-Франсуа Барбье (1689 – 1771), был весьма примечательной фигурой в контексте парижской жизни этой эпохи. Он вел подробный дневник всех событий, которые происходили в Париже в течение почти пятидесяти лет (с 1718 по 1763).

"Журнал" Барбье представляет французское общество в целом со всех сторон, наиболее возвышенных и наиболее вульгарных, он фиксирует самые мелкие факты, и они складываются как в калейдоскопе в общую картину этой эпохи.

По его "Журналу" можно судить о тех темах, которые служили главным предметом обсуждения в парижских светских салонах, поскольку Барбье упоминает именно о том, что являлось самыми любопытными и животрепещущими новостями в его эпоху.

Для эпохи Регентства наиболее показательным был салон Филиппа Орлеанского, о котором остались самые противоречивые суждения. Герцог Сен-Симон отзывается об этих вечерах у регента крайне неодобрительно:

 "Ужинал он обычно в весьма пестрой компании. Ее составляли его любовницы, иной раз какая-нибудь актриса из оперы, герцогиня Беррийская и с десяток мужчин, которые постоянно сменялись, и которых он без обиняков именовал не иначе как греховодники <...>. Изысканные кушанья готовились в специальном помещении, устроенном на том же этаже, вся сервировка была только из серебра, гости нередко участвовали в приготовлении их вместе с поваром. На пиршествах этих все <...> вели себя с полной свободой, смахивающей на разнузданность. Без всяких обиняков говорили про любовные приключения, случившиеся при дворе или в городе в давние времена и теперь, рассказывали старинные истории, спорили, зубоскалили, насмешничали, короче, не щадили никого и ничего <...>. При этом пили, и, распалившись от вина, орали непристойности и богохульства, стараясь превзойти друг друга".

Можно сопоставить описание вечеров у регента в мемуарах Сен-Симона с тем, что дается в воспоминаниях маршала де Ришелье, также очень примечательной личности той эпохи:

"Обычная жизнь регента состояла в том, что часть дня он отдавал делам; но вечером он уединялся со своими фаворитками и греховодниками, чтобы ужинать, играть, пить и т.д. с ними, чтобы приправить трапезу самыми веселыми и развлекательными городскими новостями; все приглашались к девяти часам в Пале-Руаяль<...>.

К этому странному обществу иногда присоединялись и девицы из оперы, чтобы оживить компанию; там же можно было увидеть комедиантов и других персонажей, которые не отличаясь благородством происхождения, могли там блистать острым умом, удачными ответами или своими известными талантами распутников. Там судили добродетель и само правосудие; называли нелепым все, что составляло основу принципов старого двора, который они теперь называли "старьем". <...> Когда наступал привычный час, двери открывались, и в Париже, даже если бы он горел, не было больше регента: он был недоступен. И теперь не было в компании ни принцев, ни комедиантов, ни  фавориток, ни светского тона, ни церемониала; ранги смешались во всеобщее равенство, а тот, кто мог говорить самые пикантные вещи, становился главным <...>.

На этих оргиях регент узнавал все новости дня; он говорил, что там складывалось его суждение о значимости разных людей; и <...> он изучал там общественное мнение...".

Ришелье, в отличие от Сен-Симона, не относится к этим собраниям критически. Возможно, он сам присутствовал на них, поскольку пишет о них как очевидец.

Одним из самых известных в первой половине XVIII века был салон мадам де Ламбер. Его хозяйка, дочь финансиста, была замужем за офицером королевской армии. Овдовев, она сняла обширные апартаменты, примыкавшие к Кардинальскому дворцу, и расширила их в сторону улицы Кольбера. В ее салоне собиралось изысканное общество: писатель Фонтенель, президент парижского парламента Эно, аббат Шуази, маркиз д'Аржансон, герцогиня дю Мэн, там бывали писатели и актеры "Комеди Франсез". Интеллектуальный характер этих собраний подчеркивал и запрет на карточные игры. Президент Эно в своих мемуарах так писал об этом салоне:

"Вот дом, совершенно отличный от других, это дом маркизы де Ламбер, известной несколькими своими пьесами на тему морали, которые заставили признать ее талант писателя, изысканность ее ума и знание света. Уже замечено, что ее собрания как бы продолжают эпоху отеля Рамбуйе, но ей не нужно было, как мадам де Севинье или мадам де Лафайетт, преодолевать барьеры чопорности и прециозности. Это были собрания знаменитых людей: Фонтенель, аббат Монго, Саки и др. Надо было пройти через них, чтобы войти в Академию; там читали произведения перед их публичным показом. Один день в неделю после обеда занимались этими академическими обсуждениями, но вечером обстановка менялась, также как и действующие лица. И мадам де Ламбер давала ужин более чем галантной компании: ей нравилось принимать людей, которые подходили друг другу. Ее тон был неизменным, и она демонстрировала прекрасную обходительность и с людьми, которые приходили немного навеселе. Я бывал как бы в двух салонах: утром разбирал догматы, а вечером пел..."

Другой, не менее знаменитой хозяйкой салона в эту эпоху была Клодина-Александрина Герен де Тансен.

Салон этой "прелестной негодяйки", как называл ее Дидро, посещали видные политические деятели и писатели: Фонтенель, Мариво, аббат Прево, Гельвеций, Мармонтель. Она написала несколько романов, пользовавшихся популярностью, а также впоследствии была издана ее переписка с кардиналом де Тансеном, ее братом, и герцогом де Ришелье.

К ее салону, как и к ней самой, отношение современников было самым противоречивым: Пьер Мариво восхищался непринужденной атмосферой, которая царила у мадам де Тансен. В своем романе "Жизнь Марианны" он описывает его как салон госпожи Дорсен и противопоставляет другим, чья атмосфера не была столь изысканной и непринужденной:

"Загляните в любой светский салон: вы увидите там гостей различного положения в обществе, различного звания; предположим, что есть среди них военный и финансист, судейский и духовное лицо, искусный художник, у которого не найдется иных прав на внимание к нему, кроме его таланта, и ученый, которого прославила наука; и вот, пусть все они собрались вместе, в одном доме, а все же они не смешиваются, не соединяются и остаются чужими друг другу, словно принадлежат различным нациям: ведь они всегда чувствуют, что находятся на разных берегах, и взирают друг на друга, как на любопытное зрелище.

Вы увидите там глупую и стесняющую людей иерархию, которую поддерживает между ними наглая спесь, увидите важные манеры одних и боязнь других освободиться от подчинения.

Один смело задает вопросы, другой делает это степенно, как и подобает человеку с весом, третий первым не заговаривает, ждет, когда к нему обратятся.

Один судит и рядит весьма решительно и несет при том околесицу; другой мыслит здраво, но не решается высказаться; никто из них не теряет из виду свое положение в обществе и приноравливает к нему свои речи. Какое убожество!

Так вот, уверяю вас, в доме госпожи Дорсен все были гораздо выше этого ребячества, она владела секретом излечивать от него своих завсегдатаев.

В ее доме не могло быть и речи о рангах или званиях, никто и не вспоминал о своем положении, было ли оно значительным или незначительным; тут просто люди беседовали между собой, и в спорах веские доводы одерживали верх над более слабыми - вот и все".

Аиссе, воспитанница брата зятя мадам де Тансен, писала, что находится "с госпожой де Тансен в состоянии открытой войны", считая, что та принуждает ее раболепствовать и унижаться, как и всех остальных, кто у нее бывает. Ее окружение, в котором лишь ученые и священники, Аиссе считает скучным. Но это достаточно субъективное мнение можно объяснить личной неприязнью Аиссе к мадам де Тансен.

Однако, в основном, в эту эпоху преобладали так называемые "галантные салоны", где помимо бесед на философские и литературные темы, играли в шарады, устраивали маленькие театральные представления, танцы, маскарады, зачастую имевшие фривольный подтекст. Хотя вполне возможно, что эта свобода нравов, иногда доходящая до крайностей, являлась во многом лишь реакцией на ханжество, царившее в обществе в последние годы правления Людовика XIV.

Для французского общества первой половины XVIII века мир – это салон, где всего намешано понемногу: искусства и философии, науки и поэзии, политики и сплетен, но надо всем этим стоит любовь, и все подчинено той своеобразной игре, которую с удовольствием ведут люди, включенные в этот мир. Их мир закрыт от внешних влияний, подчинен определенным правилам и ритуалам. Салон – это не просто общественный институт, это модель общества, модель Парижа, модель всей Франции этой эпохи.

Понравился материал? Вы можете поблагодарить автора! Поделитесь этой статьей со своими друзьями.

Ваша реакция?


Мы думаем Вам понравится