Штрихи к портрету Эжена Делакруа: семь историй о светском, диком, страстном и сдержанном французском предводителе романтического направления
376
просмотров
Караулить диких хищников у клеток, но побаиваться маленьких детей. Проводить дни и ночи за увлекательными дружескими беседами, а потом корить себя за время, потраченное впустую. Стоически выдерживать гнев противника и не сдерживаться в порывах страсти. Делакруа сравнивали с вулканом, ловко замаскированным цветущими деревьями.
Свобода, ведущая народ, 1830

Делакруа был постоянным посетителем зоопарка.

Для французских живописцев, которые вот уже несколько веков писали животных по гипсовым моделям, его ежедневное дежурство у клеток с хищниками было настоящим потрясением и поводом для недоуменных перешептываний. Делакруа приходил в Ботанический сад, где тогда размещался зверинец, практически ежедневно. Он был одержим тиграми и львами, чувствовал необъяснимую связь с этими дикими хищниками, как древние племена — с тотемными животными.

В этих вылазках в Ботанический сад у Делакруа была компания. Скульптор-анималист Антуан-Луи Бари, неповоротливый, немногословный, крупный увалень-нормандец, и Эжен Делакруа, хрупкий, невысокий, нервный, изысканный парижанин, откладывали все дела и неслись по городу плечо к плечу, когда из зоопарка приходила весть о новом приобретении или (большая удача) о смерти зверя.

Посыльные неслись со всех ног, чтобы доставить от художника скульптору срочное письмо подобного содержания: «Г-ну Бари, пассаж Сен-Мари. Лев мертв. Бегом. Время, которого мало, должно нас подогнать. Я вас жду. Тысяча поцелуев. Эжен».

Когда зверь умирал, а это случалось редко, нужно было успеть к снятию шкуры. Тогда представлялась уникальная возможность написать экорше — открытые мышцы хищника. Бари возвращался в мастерскую и лепил рельефные, напряженные тела сражающихся животных, Делакруа приходил в свою студию — и писал бесконечные сцены схваток тигров и лошадей, львов, терзающих добычу.

Аполлон поражает Пифона Эжен Делакруа 1851

Делакруа проводил рекламные кампании собственных картин.

При этом многочисленных друзей-литераторов восхищала эмоциональная и энергичная манера письма художника. Делакруа было 52 года, когда он получил от государства один из самых грандиозных заказов: роспись потолка в галерее Аполлона в Лувре. Когда работа была завершена, Делакруа разослал друзьям приглашение прийти и посмотреть на его новую луврскую роспись. К приглашению прилагалось красочное описание фрески:

«Стоящий на колеснице бог уже успел выпустить часть своих стрел; Диана, его сестра, догоняет его и протягивает колчан. Окровавленное чудовище, пронзенное стрелами бога света и жизни, корчась и изрыгая пламя, в бессильной ярости испускает последний вздох. Воды потопа мало-помалу уходят, оставляя на вершинах холмов или увлекая за собой трупы людей и животных. Боги с негодованием взирают на землю, отданную во власть бесформенных чудищ, порождений грязи и ила. В ожидании, пока Вечная Мудрость не заселит вновь опустевший мир, Минерва и Меркурий спешат истребить чудовищ. Геракл крушит нечисть своей дубиной. Бог огня Вулкан разгоняет мрак ночи и тлетворные испарения; Борей и Зефиры осушают своим дыханием воды и развеивают тучи. Речные нимфы вновь обретают свое тростниковое ложе и урну, еще покрытую тиной и обрывками водорослей. Более робкие божества созерцают со стороны сражение между богами и стихиями. Тем временем с небесной высоты спускается Победа, дабы увенчать Аполлона-победителя, а Ирида, вестница богов, взмахивает в высоте своим шарфом — символом торжества света над тьмой и над мятежными водами».

Медея Эжен Делакруа 1862

Делакруа не любил детей.

Нервный, болезненный, хрупкий и уязвимый, Делакруа как будто постоянно делал выбор: на что он может потратить скудный запас жизненных сил, а на что его тратить — губительно. Со временем из допустимых удовольствий исключаются даже мимолетные романы и страстные свидания. Остаются только самые близкие друзья и работа.

Дети же в список допустимых радостей Делакруа не входили никогда. Дети — это грязные руки, которые будут портить бумагу и холсты. Дети — это барабаны, дуделки и слишком громкий плач, который отвлекает и истощает. Романтик Делакруа был уверен, что ребенок рождается с феерическим набором неуправляемых страстей — и только страдание, воспитание и тренировка ума делают из него человека, пригодного для жизни с другими людьми.

Тигр атакует молодую женщину Эжен Делакруа 1856

Делакруа был страстно влюблен и даже задумывался о женитьбе.

В его избраннице было все, о чем только можно мечтать. Жозефина де Форже, в девичестве де Лавалетт, была крестницей Жозефины де Бонапарт и участницей легендарной авантюрной истории. Ее отец, генерал де Лавалетт, занимал высокий пост при Наполеоне и, не задумываясь, примкнул к императору во время его непродолжительного возвращения. Когда «сто дней» закончились, генерала приговорили к смертной казни. 12-летняя Жозефина и ее мать устроили заключенному изящный побег. Пришли попрощаться и, обливаясь слезами, быстро переодели генерала в платье жены. Обнимая дочь и не прекращая рыданий, переодетый пленник свободно вышел из тюрьмы.

Уже повзрослевшая Жозефина была свободолюбивой и независимой, жила отдельно от мужа, а скоро стала вдовой, была изящной, богатой, уравновешенной, обожала музыку, цветы и Делакруа. Их связь, близость, сначала страстная и исступленная, потом — нежная и дружеская, длилась до конца жизни художника.

Потомки Жозефины, краснея от стыда и негодования, сожгли письма Делакруа, адресованные ей. Из тех немногих, которые уцелели, биографы выбрали самые целомудренные отрывки. Например, тот, где Делакруа благодарит Жозефину за слепок ее руки, полученный в подарок: «Теперь у меня есть твоя ручка, которую я нежно люблю. Надо и мне сделать слепок с какого-нибудь места, чтоб он занимал твои мысли в мое отсутствие. Приходи, выберем это место вдвоем». Неизвестно, состоялся ли сеанс лепки, но, оберегая независимость и сохраняя силы только для искусства, Делакруа так и не сделал Жозефине предложение.

Жан Огюст Доминик Энгр. Автопортрет и Эжен Делакруа. Автопортрет

Эжен Делакруа и Доминик Энгр много лет ненавидели друг друга.

Устроители Всемирной выставки 1855 года в Париже прекрасно понимали, что будет буря, но ничего не могли поделать. Два самых могучих таланта, два гения, Делакруа и Энгр, одинаково достойны больших экспозиций на предстоящей выставке. Поэтому решено, что участвовать будут оба. За Энгра, рисунок, линию — вся Академия. За Делакруа, цвет, движение, бурю — все известные литераторы.

В преддверии выставки оба были приглашены на званый обед. Делакруа мрачен и молчалив. Энгр нервничает, разъяряется и бросает раздраженные взгляды на противника. Не выдержав, подбегает к Делакруа и выпаливает: «В рисунке, сударь, — порядочность! В рисунке, сударь, — честь!» И от переполняющих его чувств выплескивает кофе себе на рубашку. Энгр выбежал из зала, бормоча: «Это уж слишком! Я не позволю себя оскорблять!» Делакруа продолжает мрачно молчать.

Когда картины обоих художников развешивали перед Всемирной выставкой, Делакруа заглянул в зал Энгра, чтобы поздороваться. «Откройте окна! Здесь запахло серой!» — закричал Энгр, когда его ненавистный оппонент вышел за дверь.

Фауст в своем кабинете Эжен Делакруа 1827,

Делакруа был блестящим собеседником.

Образованный эрудит, безукоризненно учтивый, сдержанный и внимательный, он мог с порога предупредить гостя: «Сегодня мы не будем разговаривать, хорошо? Разве что самую малость». А потом провести за беседой несколько часов. При этом долгие разговоры он считал неким излишеством вроде сытного изысканного обеда, продолжительного сна или долгого праздного светского приема.

Шарль Бодлер, близкий друг и страстный поклонник Делакруа, в эссе, опубликованном сразу после смерти художника рассказывал: «Простые слова „милостивый государь“ он умел произносить на двадцать ладов, представлявших для изощренного уха любопытную гамму чувств». Это мог быть «милостивый государь» с чувством крайнего расположения и добродушия или «милостивый государь» с оттенком пугающей дерзости.

Любимыми его собеседниками всегда были ярые оппоненты — хоть в философских вопросах, хоть во взглядах на искусство. При этом в самые напряженные моменты, когда спор грозил перерасти в грубую, неуправляемую перепалку, художник замирал и на время снижал накал собственных высказываний. Спустя несколько минут, успокоившись и собравшись с мыслями, он выдавал оппоненту темпераментную речь, с доводами и фактами.

За несколько часов до смерти Делакруа попросил, чтобы к нему позвали Поля Шенавара, живописца, который всю жизнь писал исторические и аллегорические полотна и многие годы был любимым собеседником Делакруа. Шенавар считал чистую живопись, лишенную морального или героического пафоса, чуть ли не опасной. Перед смертью Делакруа захотел пожать руку Шенавару.

Ваша реакция?


Мы думаем Вам понравится